Одним из фундаментальных противоречий нашей эпохи и главным вызовом человеческому сообществу в XXI веке следует признать противостояние либеральных цивилизационных стандартов, с одной стороны, и ценностей религиозной и национально-культурной идентичности – с другой. Напряженность между этими двумя мировоззренческими системами существует уже довольно давно; нынешнее ее обострение, несомненно, обусловлено быстрым развитием политической, экономической, культурной и информационной глобализации. Данный процесс, во многом связанный с форсированным, а порой и агрессивным разрушением местных традиций, с насаждением унифицированного стиля жизни, с переделкой облика нашей планеты в пользу однополярности и одноукладности, создает опасность столкновений между цивилизациями, столкновений, угрожающих не только безопасности, но, возможно, и выживанию человечества.

Бурное развитие коммуникаций и средств связи разительным образом изменило структуру межличностных, межобщинных, межгосударственных отношений. В современном мире практически рухнули границы, разделявшие национальные культуры. Люди с небывалой прежде легкостью перемещаются по всему свету, свободно избирая себе место жительства и работы. Не секрет, что многие из них при этом отдают предпочтение наиболее богатым и преуспевающим странам. Однако, многое приобретая, мы и немало теряем.

Сказанное не следует понимать как ностальгию по прошлому или тем более как приглашение в это прошлое. Необходимо только отметить, что происходящие на наших глазах изменения приводят к колоссальным культурно-этическим сдвигам, последствия которых мы едва ли готовы осознать в полной мере. Эпоха моноэтнических и моноконфессиональных государств уходит в прошлое. Быстро растущее мусульманское присутствие на европейском континенте стало социокультурным фактором, который невозможно игнорировать. Мир сделался открытым, диффузным, взаимопроницаемым. Каким должен стать ответ христианина и человеческих сообществ, которые склонны идентифицировать себя в качестве христианских, на этот вызов времени?

Убежден, что будущее Православной Церкви в России XXI века, как и иных христианских церквей в различных странах, в первую очередь определяется не тем, сколько новых храмов мы откроем и сколько крещений будет в них совершаться. Критически важно то, насколько успешным станет усвоение подлинно христианского образа жизни людьми, которые считают себя христианами. Я имею в виду такой образ жизни, который предполагает опору на религиозную мотивацию в повседневной деятельности, включая профессиональный труд и участие в делах общества. Ведь доминирующая сегодня идеология всячески приучает человека к мысли о том, что религиозная вера является исключительно внутренним, сокровенным, едва ли не интимным делом личности. Религиозная мотивация человеческого выбора рассматривается либеральным секулярным сознанием как оправданная и допустимая только в том случае, когда ею определяется личная или, в крайнем случае, семейная жизнь граждан.

Действительно, личная этика составляет сердцевину христианской нравственности. Обращение к духовному состоянию индивидуума есть главный вектор христианского послания, ибо оно адресовано каждому человеку и преследует цель преображения его души. Однако эти спасительные перемены нашего внутреннего мира осуществляются не в изоляции от внешней среды, но в реальном и живом контакте с окружающими людьми – в первую очередь в семье, в трудовом коллективе, в обществе, наконец, в государстве. Невозможно оставаться христианином за дверью собственного дома, в кругу семьи или в уединении своей кельи и переставать быть им, поднимаясь на профессорскую кафедру, говоря перед телевизионной камерой, голосуя в парламенте или приступая к научному эксперименту. Христианская мотивация должна присутствовать во всем, что составляет сферу жизненных интересов верующего человека. Она имеет универсальный и всеобъемлющий характер. Ибо верующий не может исключить из духовно-нравственного контекста своей жизни профессиональные или научные интересы, политическую, экономическую, социальную деятельность, работу в средствах массовой информации и так далее. Таким образом, религиозный образ жизни есть способ существования в мире человека, чей выбор мотивируется и определяется его вероисповедными принципами.

С точки зрения православного христианина, религиозный образ жизни отличается укорененностью в Предании Церкви. Предание является нам как совокупность вероучительных и нравоучительных истин, которые через апостольское свидетельство приняты Церковью, сохраняются ею и развиваются применительно к обстоятельствам ее исторического существования и вызовам, обращенным к Церкви различными эпохами. Коротко говоря, Предание есть живой поток преемства веры в лоне Церкви, есть не что иное, как норма веры. Всякий отход от Предания понимается нами как нарушение нормы, или, говоря кратко, как ересь. Речь идет, разумеется, не просто об интеллектуальном выборе. Приверженность Преданию обнаруживается прежде всего на уровне ценностного содержания жизни.

Для того чтобы норма веры стала для человека нормой жизни, нужны не только знания, но и реальный опыт жизни в Церкви, опыт сопричастности ее Таинству. Только тогда норма веры становится для человека естественной, как дыхание, прославляющее Господа. Следование этой норме, не стесняя, не ограничивая и не нарушая свободы человека, одновременно ограждает его от гибели, подобно тому, как материнское лоно ограждает от гибели развивающуюся жизнь.

Сообщенная Преданием норма веры и жизни может быть либо повреждена и даже разрушена, либо сохранена и укреплена в результате соприкосновения с иными культурно-цивилизационными стандартами, с иными нормами жизни. С подобным “инобытием” мы соприкасаемся в тех случаях, когда, например, живем бок о бок с людьми иных взглядов и убеждений. И вот на что стоит обратить внимание. Если эти “иные” образы жизни основываются на своих собственных преданиях, то чаще всего они не воспринимаются в качестве опасности для ценностей православного образа жизни. Исторически православные соседствуют и взаимодействуют в России с мусульманами, иудеями, буддистами, некоторыми христианскими конфессиями. Практически на протяжении всей истории нашей страны подобные религиозно-культурные пересечения не носили деструктивного характера. Русские православные люди мирно жили с инородцами и иноверцами, относились к ним с интересом, любопытством и зачастую с искренним уважением, отдавая должное, в частности, их профессиональным навыкам и нередко усваивая иноземные культурные реалии, бытовые навыки, приемы работы. Возможно, именно благодаря тому, что Достоевский называл “всемирной отзывчивостью” русского человека, наша земля не оросилась кровью религиозных войн. Скорее наоборот, можно говорить о сложившейся в далекой древности модели мирного сосуществования в России различных религиозных и жизненных стандартов, укорененных в своих собственных преданиях, имеющих определенные, а значит, и хорошо друг другу известные системы ценностей. В этом проявлялось взаимное уважение к религиозно-культурному опыту друг друга, предполагающее отказ от навязывания соседу собственного образа жизни. Речь не идет, конечно, о периоде тоталитаризма, когда были разрушены всякие традиции во имя установления диктатуры пролетариата.

Как свидетельствует исторический и современный опыт России, соприкосновение и взаимное влияние религиозно-культурных традиций при определенных условиях (отказ от прозелитизма, агрессии и тому подобного) может быть не только неопасным для сохранения культурно-религиозной самобытности, но и взаимообогащающим. Проблема видится в другом: сегодня не существует преград, способных обезопасить религиозно-историческую самобытность народов от экспансии чуждых и разрушительных социокультурных факторов, от нового образа жизни, возникшего вне всякого предания и формирующегося в условиях постиндустриальной реальности. Этот образ жизни зиждется на либеральных идеях, на излете эпохи Просвещения окончательно оформившихся в некий комплекс принципов, в основе которого лежат отказ от нормативного значения Предания и идея безусловного приоритета личной свободы человека от каких-либо условностей и ограничений, кроме запретов, налагаемых законодательством, не включающим во всей полноте нравственных требований религиозного закона, данного человечеству в десяти заповедях.

Замечу, что утверждение ценности человеческой личности и высокая оценка ее свободы отнюдь не оспариваются православными богословами. Ибо Сам Господь, сотворивший человека по образу и подобию Своему, вложил в нас божественный дар свободы воли. Таким образом, свобода человека предопределена Божиим замыслом, и нарушение ее есть грех.

Однако в понимании сущности свободы открывается различие между секулярным либерализмом и традиционным христианским мировоззрением. Ибо, с точки зрения христианина, истинная свобода обретается человеком по мере освобождения от греха, от тяготеющей над ним темной власти инстинкта и злого начала. Либеральная же концепция, которой само понятие греха совершенно чуждо, включает в себя идею раскрепощения человека “как он есть”, а значит, высвобождение потенциала греха в человеческой личности. Свободный человек вправе отбросить все, что сковывает его, препятствует утверждению его греховного “я”. Нравственное состояние объявляется внутренним делом суверенной, автономной, ни от кого не зависящей личности. В этой своей части либеральная идея противоположна христианству. По меткому выражению Тойнби, она являет собой триумф “идолопоклонства в наиболее порочной форме поклонения человека самому себе”.

Проблема, которую мы рассматриваем, существенно осложняется тем обстоятельством, что современная концепция либерализма давно вышла из младенческих одежд философской идеи, говорившей об эмансипации человеческой личности. Ныне эта идея получила дальнейшее продолжение и развитие применительно ко всем сферам жизни человечества, будь то экономика, политика, право, религия, общественные отношения, социальное устройство. Так, из либеральной идеи проистекает общепринятое понимание гражданских свобод, демократических институтов, рыночной экономики, свободной конкуренции, свободы слова, свободы совести – всего того, что входит в понятие “современной цивилизации”.

В связи с этим некоторые впадают едва ли не в мистический ужас при всякой попытке критического рассмотрения либеральной доктрины, усматривая в этом покушение на священные принципы прав и свобод. Тем не менее обществу сегодня важно понять, что либеральные идеи могут быть критикуемы с позиции иных воззрений, что совершенно естественно вписывается, кстати, и в систему ценностей самой либеральной доктрины. Это нормально, как нормально, например, бытование либеральной идеи в области политики, экономики, общественной жизни наряду с иными, не совпадающими с ней концепциями и точками зрения.

Возвращаясь к поставленному ранее вопросу о том, каким должен быть ответ личности, общества, наконец, христианского богословия на основной вызов времени, проистекающий из либерализации современного мира, следует сказать о существовании, по крайней мере в православной среде, двух распространенных точек зрения на данную проблему. Каждая из них, в зависимости от полярно противоположных оценок рассматриваемого явления, предлагает свою модель поведения.

Первая модель – изоляционистская. Ее сторонники хотели бы затвориться от внешнего врага в национально-религиозном гетто, пестуя свою самобытность и всеми возможными способами оберегая ее от чуждых тлетворных влияний окружающего мира. В нашей стране эта позиция представлена как в некоторых политических кругах, так и среди определенной части церковной общественности.

Однако может ли изоляционизм быть эффективным и жизнеспособным в условиях открытого и взаимопроницаемого мира, вступившего в эпоху научной, экономической, информационной, коммуникационной и даже политической интеграции? Искусственно оградить от внешней среды можно незначительную группу людей где-нибудь в пустыне или в тайге. Но мыслимо ли, что называется, отправить в изоляцию, в некий затвор христианские церкви? И разве не означает подобный выбор отказа от завещанной Церкви Самим Христом Спасителем миссии свидетельствовать истину перед лицом всего мира?

Другой предлагающийся нам выбор состоит в том, чтобы взять либеральную цивилизационную модель в том виде, в каком она сложилась к настоящему времени, и перенести ее на церковную почву. При этом подразумевается, что церковная традиция во многом себя изжила, ибо ее богословские и особенно нравственные постулаты, будучи обусловленными историко-культурным контекстом, не могут более определять образ жизни человека и тем более общества и только общечеловеческие ценности имеют право на существование, а унификация мира есть непременное условие его интеграции. Именно поэтому предлагается пересмотреть церковную традицию с точки зрения приоритета либеральных ценностей и прав человека, допускающих и легитимизирующих, например, такие несовместимые с преданием Церкви явления, как женское священство, гомосексуализм, аборты и т. п.

Нет никакого сомнения, что православные и в этой ситуации окажутся в изоляции. Только в первом случае подобный исход мыслится как добровольный выбор, здесь же изоляция станет наказанием за отказ всецело признать либеральные стандарты, выработанные без всякого учета опыта и мировоззрения многомиллионных народов с преобладающим влиянием религиозно-культурной традиции Православия. Нетрудно предсказать, что при таком развитии событий судьбу православных неизбежно разделят и приверженцы ряда иных религиозно-культурных моделей.

Ясно, что две приведенные выше модели исключают друг друга. Очевидно и другое: обе они имеют достаточно сильную поддержку как на уровне общественного со- знания, так и на уровне политики. Столкновение этих точек зрения и их многочисленных модификаций во многом обуславливает сегодня напряжение и конфронтацию в жизни общества. Отражается это напряжение и в жизни Церкви.

Возможно ли решить проблему достойно, то есть, не погрешая против Христовой истины, предложить такую модель поведения и общественного устройства, которая могла бы ввести во взаимодействие либеральные и традиционные идеи и ценности? Совершенно очевидно, что такая задача чрезвычайно непроста; однако это вовсе не означает, будто она неразрешима. Здесь видится широкое поле для взаимодействия христианства с традиционными религиями и всеми здоровыми силами общества, в том числе действующими в рамках межгосударственных организаций.

Представляется разумным и достаточно убедительным следующий ответ: существование либеральных институтов в экономике, политике, социальной жизни и межгосударственных отношениях приемлемо, целесообразно и морально оправдано в том случае, когда принцип философского либерализма не насаждается применительно к личности и межчеловеческим отношениям, а также к жизни национально-культурных сообществ, имеющих право на реализацию собственных целей и задач, гармонизированную с адекватными интересами меньшинств и групп инакомыслящих. Помимо прочего, либеральный гуманизм доказал свою полезность в качестве стандарта-посредника, успешно используемого в международных отношениях и при разрешении разного рода конфликтов. Но если либеральная идеология видится как пусковой механизм растормаживания и высвобождения пагубных вожделений, если ею провоцируется взрыв плотского начала и во главу угла ставится человеческий эгоизм, если либеральные институты служат насаждению и распространению греха, то общество, лишенное представления о норме жизни, неизбежно обрекается на духовное вырождение, становясь ареной буйства темных страстей. Под напором торжествующего порока личность и социум рано или поздно будут обречены на гибель. Поэтому в условиях, когда либеральная идея полагается в основу государственно-общественной модели развития стран, а также межгосударственных институтов и отношений, долг Церкви, по моему глубокому убеждению, заключается в том, чтобы в диалоге с другими христианскими конфессиями и людьми иных вер уравновесить этот принцип утверждением религиозных ценностей в сфере воспитания, образования и формирования межличностных отношений. Тогда мы можем рассчитывать на такое устроение жизни человека и общества, в котором зависимость от нравственного закона гармонично соединится с приверженностью защите личных и гражданских свобод.

Естественно, что в любом случае церкви должны оставить за собой право организовывать по крайней мере свою собственную жизнь в соответствии с нормами апостольской традиции.

Практическая реализация этого общего подхода, этой установки не на изоляцию, но на конструктивное участие Церкви и каждого христианина в жизни современного секуляризованного общества зависит от того, сумеем ли мы воплотить то мировоззрение, которое рождается из веры, в значимых для общества делах, в убедительных ответах на проблемы современности. Если нет – тогда все, что мы говорим о должном соотношении между традицией и либерализмом, о жизненной силе нашей веры и нашего Предания, останется только декларацией, только голой конструкцией, безжизненным скелетом, лишенным мышц.

В сфере международных отношений у Церкви также есть определенная и очень важная миссия. Она не сводится к выступлениям за глобализацию или против нее, противостоянию либеральным цивилизационным стандартам или, наоборот, к их поддержке. Расширение международного взаимодействия в области политики, экономики, культуры, развития информационного обмена – все это должно получить поддержку Церкви, но при соблюдении определенных условий.

Важнейшим из этих условий является признание международным сообществом права на самореализацию различных культурных, религиозных и мировоззренческих традиций. Люди должны иметь возможность строить свою общественную жизнь и воспитывать своих детей в соответствии с собственными традициями и убеждениями. И это признание права народов на свойственный им образ жизни, на сохранение их религиозно-культурной самобытности должно стать неотъемлемой частью стандарта, предлагаемого нам в качестве всеобщего объединяющего начала. Только в таком случае интеграция не обернется обезличивающей унификацией, не приведет к упразднению многообразия, составляющего красоту и богатство сотворенного Богом мира, а взаимообщение народов будет способствовать развитию и выявлению их особенных дарований.

Обсуждаемые в общем виде, данные принципы кажутся едва ли не самоочевидными. Может даже показаться странным, что на них необходимо акцентировать внимание. Однако стоит указать на многочисленные случаи пренебрежения этими условиями. Следует упомянуть только один из них: то непонимание и неприятие, которое встретил на Западе российский Закон “О свободе совести и о религиозных объединениях”. В то же время в России этот Закон поддержали все основные политические силы как консервативного, так и либерального направления. Столь единодушная поддержка закона и “правыми”, и “левыми” была связана с негативной реакцией подавляющего большинства российского общества на попытки насадить в России менталитет, чуждый ее культурной традиции, посредством непрошеного миссионерства, подчас подкрепленного значительными финансовыми вливаниями. Вместе с тем текст ныне действующего Закона “О свободе совести и о религиозных объединениях” вызвал обостренную реакцию некоторых религиозных и политических институтов Запада именно потому, что в нем ошибочно усмотрели попытку отхода России от действующего цивилизационного стандарта. Тогда как на поверку Закон оказался значительно более либеральным, чем аналогичные документы, принятые в ряде развитых стран Запада, в которых существует юридическое понятие государственной церкви.

В политическом плане подобные проявления непонимания, граничащего с прямым давлением, представляются последствиями эйфорических чувств по поводу падения “железного занавеса” и всего того, что западные политики нередко воспринимают как свою победу в “холодной войне”. В психологическом смысле все это также вполне объяснимо. Представителям западной цивилизации нередко бывает свойственно ощущение, будто привычные для них нормы и стандарты безусловно разделяются (или должны разделяться) всем “цивилизованным миром”, хотя на самом деле они отнюдь не всеобщи – едва ли не три четверти населения земного шара не воспринимают в полной мере эти стандарты в качестве своих собственных.

Если мы хотим реальной интеграции, а не культурного и философского доминирования Запада над всем миром, то должны ясно осознавать, что все народы призваны найти свое место в формирующейся новой реальности. Это осознание поможет избежать разрушительных битв между либерализмом и традиционализмом и содействовать раскрытию целостного религиозного миросозерцания, для которого вера находится в центре не только личной, но и общественной жизни и которое способно обрести себе союзников в лице других традиционных религий и приверженцев светских традиций, укорененных в богоданном нравственном чувстве.